Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
02:29 

Серафим Без Крыльев

Фиаль Б.К.
Farah Otogoi Sigalitt
- Куда ты направляешься ?
- Туда, куда глаза глядят.
- И куда же они глядят ?
- На дорогу, по которой я иду.

Весеннее прохладное утро. Сквозь жидкие облака пробиваются солнечные лучи, красиво поют птицы. На моих коленях лежит раскрытая книга, но её читает ветер, а я просто сижу на лавочке в парке и смотрю куда-то в даль.
"Первыми привилегиями серафима являются долголетие (именно долголетие, а не бессмертие) и право на путешествие во времени. – думала я, как будто читая книгу. – Естественно, с условием - не вмешиваться в ход истории (без прямого распоряжения Шестикрылых)"
Примерно в 2339 году после рождества Христова появились первые серафимы. Понимаю, это абсурдно звучит. Но я родилась в 2514 году и слово "серафим" для меня абсолютно ничего не означало. И только после того, как мне повезло стать одной из них, оно приобрело смысл.
"Причиной появления Божественных Воинов является третья мировая война. – продолжала втолковывать сама себе я. – Или, как говорят, опустившиеся до низкого уровня выжившие, Взрыв Небес…"
Из размышлений меня вывел прошедший мимо человек. Сперва я посмотрела на книгу, не пытаясь вспомнить на какой странице остановилась. Затем – на часы.
- Странно… - вырвалось у меня. – Потеряла разницу между часом и минутой.
- Говоришь сама с собой ? – спросил кто-то рядом. – Стоит серьёзно задуматься о твоём психическом состоянии.
- Вот и задумывайтесь, а мне не нужно, – ответила я, посмотрев на говорившего и улыбнулась – рядом со мной сидел Эрик, Шестикрылый серафим.
- Не груби вышестоящему. – театрально пригрозил он мне.
- Ну что вы… даже в мыслях не было, – и мы оба рассмеялись.
Эрик замолчал, а продолжил уже не так весело как начинался наш разговор.
- Почему ты здесь ? – прямо спросил он.
- Вы же знаете, это мой любимый промежуток времени.
- Ты же серафим, ты должна защищать мир, а вместо этого читаешь сказки в конце 20го века.
- Разве читая сказки, мы не начинаем верить в чудо… - усмехнулась я, но быстро стала серьёзной.
- Слепая вера в чудо ещё никого не спасла. – упрекнул меня он. – И ты-то должна хорошо это знать.
Мне нечего было ответить. Да, Эрик был прав, я прекрасно знала каково это жить в постоянном страхе за свою жизнь, когда единственная мечта выжить или умереть мгновенно.
- Эти люди, - он обвёл рукой проходящих мимо горожан, - они ещё не знают, что будет, а ты, вижу, уже забыла.
- Нет, я помню ! - его слова возмутили меня.
- Тогда возвращайся, – сказала Эрик. – Верни себе крылья.
- Божественные Воины существуют уже более 500 лет, но то будущее, в котором я родилась, так и не изменилось. – вырвалось у меня.
- Мы прикладываем слишком мало усилий. – вздохнул он.
- А когда их было достаточно ? – вдруг спросила я, не подумав.
Он опять замолчал. Некоторое время мы просто молчали и мне было немного стыдно за свои слова – как никак , Эрик покровительствовал мне.
- Возвращайся. – проговорил он, глядя на меня, затем встал и, расправив крылья, улетел.
Если бы его кто-нибудь увидел, то в городе ещё долго судачили бы о чудесах центрального парка, но летающих серафимов никто не видит.
Так или иначе, а Эрик снова был прав, мне пора возвращаться.
- Куда глядят мои глаза ? – в очередной раз сказала сама себе я, вспомнив кое-что из прочитанного. – На дорогу, по которой я иду…


читать дальше

18:21 

"Летний фельетон."

un alma de Dios
Vivre dansile monde des reves...
Стояла середина или самая макушка лета, когда дни вот-вот начнут убывать, ночи холодать и комары ждут своего часа. По ночам все больше звезд. Жара размереннее, точно солнце подустало и забылось. В городах же в это время плавятся асфальты и закипают «Жигули». Люди, как мухи по осени, несутся в метро, из метро, потея и ругаясь. Одним словом, слава Богу, что меня там нет. По выходным «забытые в городе» лезут либо в фонтаны, либо в электрички и частное авто. Их манит муза дальних странствий и инстинкт дачников. Но это я так, к слову. Летом Кузнецкий мост, к примеру, утром очень деловой. Прохожие бегут в костюмах, с чемоданчиками, кейсами, с кофе в руках. Дамы щеголяют в коротких юбках, бегут длинными ногами на работу, отстукивая каблуками. Мужчины вылезают из иномарок, блистая черными очками. Вечером же Кузнецкий мост на редкость шумный: неугомонная молодежь мешается с уставшим и злым пролетариатом. Улица кишит людьми. Вся эта суета напоминает броуновское движение: розовые платья сталкиваются с полосатыми сорочками, ругаются на ходу, бегут дальше…
Сабо покупают «Космо», черные штиблеты - «МК». От толп бегущих ног идет кругом голова. В это время жизнь на Охотном ряду течет спокойнее и размереннее. С пяти до двенадцати вечера на зеленых газонах, на бордюрах, на фонтанах, под сенью деревьев валяются и сидят юноши и девушки. Они ведут непринужденные беседы, пьют пиво. Часы становятся более интересными, если кто-то среди них оказывается с гитарой. Монотонное шествие зевак иностранцев-пенсионеров, бизнесмены после рабочего дня… И для любителей триала, сокса на Охотном ряду находится место. Кого только не встретишь.
В деревни же жизнь текла так же размеренно, но менее ярко и праздно. Дорога была разбита. Под палящим солнцем медленно и непрерывно козы жевали траву. Людей не было видно. Казалось, что все эти косые хаты, поляны, палисадники принадлежат живности – собакам, козам, петухам, которые безразличными глазами смотрели на меня, постороннего, странного прохожего в одних рваных штанах, с обмотанной в белую рубашку головой, с походным рюкзаком за спиной и большим, бесформенным рыжим чемоданом в руке.<…>

В этом доме мне приходилось уже не раз бывать. Он не оставлял меня равнодушным к себе, манил к себе терпким ароматом дерева и душицы, гулом ветров на втором этаже, побеленной печкой, скрипучими половицами. Но он не был стар, просто за каких-то двадцать-тридцать лет своего существования он приобрел некую солидность, свойственную исключительно древним вещам. По утрам в нем пили горячий чай, по вечерам собирались за картами. Летели часы всегда незаметно. <…> Дом был постоянно живым, что казалось, будто его хозяйка жила не в нем, а вместе с ним. Я поражался тому, как же все здесь было гармонично, естественно, правильно, именно так, как должно быть летом на даче. В начале июня здесь пели соловьи, по вечерам кусались комары, цвели ирисы, затем дельфиниумы, ночью квакали лягушки, лаяли собаки, в июле спела клубника, в августе – яблоки, по ночам падали звезды. Здесь был покой, тишина, уют, и как никогда мне хотелось писать.

Я достал свою гордость - печатную машинку, доставшуюся мне от отца, из того самого бесформенного рыжего чемодана и расположил ее возле окна на столе. Жил я во флигеле, построенном на моих глазах пару лет назад. Голубые стены, белые перильца, оранжевые ставни, ну чем не «колони хэйв»! Пишу я первые несколько дней то от зари до зари, а то и ночь напролет. Окно передо мной всегда настежь распахнуто, от этого и залетают ко мне непрошенные гости – мухи, осы и прочие. Одним ухом слушаю «Регонду» 60-х годов, на которой крутятся либо «битлы», либо Эдит Пиаф. Но вдохновение от меня уходит, как только его начинают затмевать соблазны. И вот я уже сижу в кресле-качалке под сенью яблонь «слава победителю» и пускаю дымовые кольца, а напротив меня молодая особа с кистью в руках. Имею право вам похвастаться, какое это удовольствие жить с человеком творческим, но другим по сфере деятельности, ведь его дело мне так же непостижимо и любопытно, как ему мое, не говоря уже о том, что этот интересный мне человек – девушка. И я никогда не откажу ей дать почитать свою писанину, послушать критику, а так же от удовольствия увидеть восторг на ее лице. Так мы и жили восторгами. И зачем я сказал, что в деревне жизнь менее праздная?<…>

Если бы вы только знали, какое это удовольствие пить чай из настоящего русского самовара! Он кряхтит и дымит в трубу, поглощая сосновые шишки, и вода из него совсем иная, и чай душистее. Как я люблю эти послезакатние часы, когда под балконом я устанавливаю стол, и Она на белоснежной скатерти ставила для себя и для меня две фарфоровые чашки с фазаном. На свет лампы слетались мотыльки. И все было хорошо: и пар от горячего чая, и ее звонкий голос, и бисквитное печенье. Потом мы уходили в дом, топили печь, далеко за полночь при свете ночника играли в карты. Нет ничего более неинтересного, скучного, чем играть вдвоем в «дурака», но только не с ней. Мы кричали и смеялись, я бесконечно шутил. Я выбегал потом разгоряченный на улицу, стоял, поедая глазами иссиня-черное небо, усыпанное млечным путем, и слушал тишину, такую тишину, от которой обычно глохнешь, мне же она ласкала слух; только изредка издалека доносились непонятные ушам звуки, которые где-то в подсознании становились аккордами, и вот ты уже стоишь и слушаешь воображаемую мелодию, музыку ночи… И так я терял голову. Вместо фельетона писал приторно-романтичные рассказики, от которых даже самому последнему романтику на земле слало бы тошно. Тогда я заслуживал самой настоящей порки. Но остепенить меня было некому. Я продолжал провожать закат и встречать рассвет. Я ни о чем не жалел.<…>

Она никогда не строила планов на день, но время ей как-то удивительно подчинялось. С двенадцати до трех она писала на громадине в метр на семьдесят натюрморт: плетеный стул, соломенную шляпу, том Булгакова и корзину с покупными яблоками неестественного размера. Когда я вылезал из флигеля, то уже заставал Ее лежащей на раскладушке в этой самой соломенной шляпке за чтением Михаила Афанасьевича. Она принимала солнечные ванны в изящном купальнике. И сложно было представить, что еще четверть часа назад она по-мужски сражалась с холстом и красками, но только не отмывшиеся от масла руки выдавали Ее. Она улыбалась, щурила глаза, прикрывая их ладонью, и звала меня присоединиться, попрекая меня нездоровой бледностью. Что за культ бронзового загара! Я усмехался и уходил опять стучать по клавишам. А спустя пару часов уже рисовался мой «характерный», как она говорила, профиль. Я же пытался понять, почему я на Нее вовсе не злюсь, почему меня не раздражают Ее фантазии.<…> Как бы Она не была для своих лет целомудренна, умна и серьезна, не говоря уже о том, что она была ужасным скептиком и циником (гремучая смесь!), даже с Ней я чувствовал себя стариком. А ведь я был молод, еще как молод! Мои ровесники завидовали моей моложавости и шикарной шевелюре. Тогда мне было двадцать четыре. И зарабатывал я себе на хлеб тем, что числился химиком-лаборантом в одной захудалой конторе. Но призванием моим было, как я любил говорить, никак не химия, а литература. Этим я впрочем тоже зарабатывал: в таких-то газетах печатались мои незамысловатые рассказы, статейки, еще я баловался изрядно фельетоном и пьесами. Два раза бросал романы. Я грезил журфаком МГУ, как и все серые писаки и графоманы (ужаснейшее слово!) моего возраста по тем временам.<…>

Я страшно привык и полюбил запах краски и лака, звуки чирканья карандаша, ее напевание «Естудэй» и не мог уже как рыба без воды обходиться без Ее рассказов о Клоде Моне, о том как Эдуард Мане был юнгой и как его заставили на паруснике, державшем курс на Рио-де-Жанейро, красить красной краской корки сыра, испортившегося за время плаванья. О его «Завтраке на траве», «Олимпии»…О том, какие необыкновенные цвета на натюрмортах Машкова, о «Приюте Грез»…о Булгакове-морфинисте и о том, как она любит театр. За бокалом «Сент Анак» Она переходила на воспоминания о Турку, Стокгольме, Копенгагене, Эльсиноре, Праге и Таллинне… Вино делало свое дело, и я уже вместе с Ней переносился На «Короткую ногу», Карлов мост и Ратушную площадь. Воспоминания переходили в мечты. Она тогда мечтала одновременно о художественном факультете ВГИКа и Академии художеств в Нарве. Она смеялась, рассказывала, как в детстве ела пятилистники сирени, загадывая глупые детские желания, а потом по секрету говорила, что ест их и по сей день, но ни одного желание так и не сбылось…<…> Она была удивительным человеком (прошедшее время здесь не уместно, потому что она удивительна и по сей день). Я не устану повторять, как же Господь ошибся со временем, ведь этой девушке нужно жить в годах семидесятых девятнадцатого столетия, но никак не сейчас, в двадцать первом, когда нет ни морали, ни чести, ни искусства, о чем Она то и дело говорила. А надо мной она смеялась, удивлялась, как я могу читать Ницше, и утверждала, что либо литература художественная, либо философия, вместе они не совместимы.<…>

День летел за днем, часы казались нескончаемыми, но часы состоят из минут, а минуты проходят незаметно. Мы пили козье молоко и в часы заката ходили на поле дышать запахом скошенной травы.<…> Я был бесконечно Ей благодарен, за подаренные мне удовольствия. Я понял, что гормоны радости содержатся не только в солнце, но и во всем, до чего еще не смог достать и докаснуться человек.
Лето кончилось, как только я уложил свою печатную машинку в чемодан, туда же засунул десяток напечатанных листов. Крепко обнял Ее на прощание, чмокнул в щеку, залез в электричку и умчался прочь.

И вот сижу я сейчас в своей квартирке, продолговатой картонке для шляп, точно такой же, как и писал Булгаков в своем «Трактате о жилище», счастливец с Патриарших прудов. Я же житель спального района, наслаждаюсь всеми привилегиями «телефонной трубки» или же малогабаритной квартиры в панельном доме. Сижу у обогревателя, ибо отопления в августе еще нет, а за окном градусов четырнадцать от силы, в комнате холод собачий, и пытаюсь понять, почему Она так любила Ремарка и Булгакова, с чего Она взяла, что философия и литература не совместимы, чем хорош Моне, и почему за столько лет знакомства с Ней я ни разу не признался Ей в любви…

***


01:38 

пёс

=Мышь=
верь мне
Он был умный и добрый. Хотя его никто никогда не воспитывал и не учил командам. Он сидел и лежал тогда, когда ему этого хотелось и не просил за это кусок сахара. Он вообще ничего никогда не просил, просто ждал, когда ему принесут поесть. Иногда хозяева забывали, но он на них не обижался – они же люди, у них есть дела и поважнее, чем кормить пса.
читать дальше

:lala2:

23:06 

ХРОНИКИ ОДНОЙ ОБЩАГИ

Snezka
"Она была смирной покорной Верной Легкой немой обедненной Моими мечтами"


VOODOO

Старшекурсница Рындина в сотый раз за последние полчаса перевернулась в кровати. Ей не давали покоя поролоновые бигуди - они то норовили залезть в ухо (надо, надо было намотать их покрепче!), то царапали и без того утомленный череп пластмассовыми деталями. Старшекурсница Рындина снова вздохнула и распласталась на животе. Бигуди послушно вылезли из ушей и впились в лицо. Завтра Рындиной предстояло отвечать на семинаре по философии, и она мечтала выспаться. Быть может, ей это и удалось бы, но настырные бигуди и не менее упорные мысли о жизненной необходимости сна в данный момент времени напрочь отогнали того, кого древние греки когда-то окрестили Морфеем. Тут еще и 30-я комната сверху вновь начала буянить. Любовь тамошних обитателей к громкой музыке и галопированию вкупе с восторженными визгами неоднократно отбивали у слабонервного Морфея охоту усыплять Рындину. Она со стоном вперила мутный взор в потолок. Там явно разворачивалось нешуточное веселье: сначала люстру сотрясал глухой топот и полные воодушевления вопли (Рындина отметила, что население 30-й заметно увеличилось), затем послышался причудливый барабанный бой, к которому за почти 20 минут звучания не добавилось никакого аккомпанемента, кроме дребезжания рындинской люстры. Вскоре старшекурсница Рындина принялась раздумывать над вопросами бытия, попутно соображая, где 30-я добыла такую мощную аппаратуру, в какой песне группы “Руки вверх” они откопали этот странный стук, а главное, почему все так внезапно стихло?..
***

Немного раньше:
Младшая из сестер Зайченко шла по полутемному коридору. Она уже почти достигла двери в крайнюю секцию этажа - там и до родной 31-ой комнаты рукой подать, - но вдруг скудное освещение окончательно погасло.
читать дальше

15:15 

Undiscovered_Soul
Normal people scare me.
пожалуйста,скажите,очень плохо,или еще есть надежда...

Лунный свет

За столом сидела девушка и задумчиво грызла ручку.
На часах было около двенадцати ночи. В окно заглянул круглый глаз луны.
Девушка отложила ручку, встала и потерла лицо ладонями. Спать ей не хотелось, однако она расстелила постель, переоделась, выключила свет и нырнула под одеяло.
... Он заглянул в окно и увидел совсем юную девушуку. Она готовилась ко сну, а на столе лежал чистый лист бумаги. Вот уже которую ночь не было написано ни строчки.
Он давно приглядывался к ней, намечая ее очередной жертвой. Юная, тихая...кто знает, быь может, талантливая? Кто знает...
Зеленые глаза хищно блеснули во тьме. Он провел языком по губам, по удлиннившмся клыкам... Больше он не мог ждать.
... Она ворочалась на кровати, пытаясь заснуть Только не получалось. В ночной тишине громко тикали часы. За стенкой спали родители.
Ей стало душно и захотелось пить. Она встала,нащупала тапочки и сунула в них ноги.
Вдруг ей показалось, что за окном мелькнул какая-то фигура. Она испуганно содрогнулась и, преодолевая страх, подошла поближе. Совсем близко...
И тут она увидела юношу. Он стоял за окном(ее семья жила на первом этаже) и пристально смотрел на нее своими сверкающими изумрудно-зелеными глазами.
Она уставилась на него, не в силах отвести взгляда.
Полные алые губы изогнулись в улыбке.
-Пусти меня...
Девушка все смотрела прямо ему в глаза.
-Пусти меня!-Властным тоном повторил он.
Двигаясь, как сомнамбул, она открыла окно и отступила на несколько шагов назад.
Он проскользнул в образовавшийся проем. Зеленые глаза улыбнулись. Она неотрывно смотрела в них, чувствуя, как медленно и неотвратимо лишается собственной воли.
Он ухмыльнулся, обнажая острые клыки.
Девушка вздрогнула.
Он подошел к ней и крепко обнял. Она обмякла в его руках, колени ее ослабли и подогнулись. Он окончательно подчинил ее своей воле. Это он умел...
Молодой человек облизнулся, предчувствуя удовольствие. Его губы прошли мимо ее рта и подбородка, легли на шею... Она вскрикнула, чувствуя, как клыки погружаются в плоть.
Помочь ей ничем было уже нельзя...
... Он аккуратно положил ее на постель и закрыл одеяло. Затем взобрался на подоконник и бесшумно, как кошка, спрыгнул вниз, в покрытую каплями дождя траву.
Подняв глаза на луну, он усмехнулся. Его клыки втянулись и вновь стали похожи на обычные зубы, может быть,только чуточку длиннее...
Если все получится, уже завтра ночью на охоту он отправится не один...

19:23 

на суд

Kalil
Лучше будь осторожен, мечник. Хан разозлился.
"Когда я уйду..."
Знаете, меня никогда не предавали. У меня были верные соратники, с которыми я прошёл огонь и воду - и прошёл бы снова. У меня был друг. Друг, который прикрывал мне спину, дежурил полночи в походе. Друг, который был мне ближе брата. У меня была жена. Любимая, обожаемая, которую я с радостью носил на руках. Лучше неё нет никого. У меня был конь. Конь быстрее ветра, не раз выручавший меня в лютой сече. У меня была жизнь. Жизнь полная, настоящая. Были битвы, которые я выигрывал, были подвиги, которые я совершал. Так куда?... Куда все это делось?!
Я брёл через сгущающийся лес, пытаясь понять, вспомнить...
Тогда, когда я узнал, что моя жена мне изменяет? Когда как вор пробрался в чужой дом и, увидев любимую в объятиях другого, не сделал ничего? Когда сдержал свой гнев - не из-за её любви и счастья, а побоявшись политических последствий? Ведь он был очень влиятельным человеком... Нет, это было уже в конце. Последняя соломинка, переломившая спину верблюду моего идиотизма… моей попытки на все закрывать глаза... Так когда же это началось?
Когда моего друга обвинили в измене, и я поверил? Когда отказал в поддержке тому, кому доверял свою жизнь и кто доверял мне свою? Когда не пришёл ни разу в тюрьму и не помог пробраться туда его семье? Когда забыл о том, кто даже после всего этого не отрекся от меня? Нет, раньше...
Лес становился все темнее. Просека давно превратилась в чуть заметную тропку. Холодный ветер гулял меж древних древесных великанов, и колючие ветки били по лицу, норовя попасть в глаза. Я этого не видел, не чувствовал. Мне было все равно.
Так все-таки когда? Когда жизнь разбросала моих соратников по разным сторонам? Когда я распустил свою дружину и решил стать серьезным семейным человеком? Когда бросил друзей, зная, что многим некуда возвращаться, и теперь у них одна дорога - в разбойники и на виселицу? Может быть... нет, раньше...
читать дальше

13:33 

На строгий суд...

КРОВОПИЙЦА
Девочка с глазами из самого синего льда
Снег белыми крупными хлопьями неистово стучал в окно. Мягким, пушистым, лёгким, еле ощутимым одеялом, покрывая всё вокруг. Она стояла на перекрёстке и заворожено наблюдала за прохожими, вглядываясь в их усталые, обеспокоенные лица отрешённым взглядом. Он должен придти, он позвонил, сам позвонил и назначил встречу. Встречу, которая должна была стать переломным моментом. По телефону его голос был весёлым и даже слегка игривым, что вселяло в неё надежду на благополучный исход их разговора. Он не опаздывал, просто она не в силах больше удерживать нетерпение, пришла раньше назначенного времени. Стрелки часов текли медленно по циферблату, как будто намагниченные они тяжело совершали свой каждый секундный шаг. Ожидание казалось вечностью. Биение сердца было еле ощутимо, казалось, в холоде зимнего снегопада оно впало в спячку, убаюканное шорохом метели. В душе сладко покоилось предчувствие чего-то волшебного, лёгкого, и, несомненно, только хорошего. Почему-то все прежние тревоги разом померкли, казалось, что вот-вот решиться её судьба, но решиться лишь с тем исходом, что она долгими холодными вечерами рисовала в своём неуёмном воображении. Вдалеке уже была еле заметна его фигура и она, окрылённая своим всепоглощающим чувством, и переполненная счастьем уверенно зашагала ему навстречу.
Он был как всегда безупречен. Строгий костюм мышиного цвета с еле заметной светлой продольной полосой, белоснежная рубашка, начищенный до блеска ботинки, чёрное пальто и красный галстук, всегда так поразительно и завораживающий её красный, почти алый галстук. Почему-то именно эта деталь его образа особенно впечатляла её. Не хватало только черной шляпы, и его образ бы полностью соответствовал какому-нибудь романтическому герою-спасителю из банальной мелодрамы.
Он смотрел ей прямо в глаза, глаза, которые были изнутри полны любви и восхищения, глаза, в которых читалось благоговение и преклонение перед этим человеком. Но его взгляд отнюдь не был исполнен тепла и нежности. Он был пронизывающим, откровенно изучающим, но холодным. Он впивался в неё блеском своего почти высокомерного взгляда…тут же тёплые ощущения и предчувствия начали таять как речной туман на заре. Казалось вот-вот он скажет что-то, что разрушит все её ожидания. Он вовсе не для того её позвал, чтобы в присутствии незримых свидетелей раскрыть глубоко спрятанные до этого всепоглощающие чувства. «Не надо, я слишком хорош для тебя» - сказал он сухо и эти слова словно раскалённый клинок впились в её сознание. Холодная волна пробежала по всему её телу. Она ожидала сейчас всего чего угодно, даже отказа, но только не в такой формулировке и в его глазах, которые отражали высокомерное пренебрежение её чувствами она искала поддержки, сострадания, жалости если хотите. Да, она была согласна даже на неё, но находила там только какое-то почти презрение к ней. Тут следует совершенно неожиданный жест, больше не обронив ни слова, он следует домой, да-да, он уходил, уходил не только из света фонаря, скрываясь в густой метели, он уходил из её жизни… Она шагнула, ведомая только его последней фразой, слёзы застилали глаза, в ушах звенели его последние слова и визг тормозов, не успевших вовремя затормозить. Струйка крови. Толпа народа, будто взявшаяся из воздуха. Крики: «Да - она самоубийца» Кто-то звонит в скорую, но уже нет смысла… Он оглядывается на происходящее и в голове только одна мысль: «Я был слишком хорош для неё», ведь так лучше для всех и уходит прочь своим обычным торопливым шагом, так будто он шёл на работу. Его не будут мучить зазрения совести, он не будет, по законам жанра, падать на колени, припадая холодными устами к гробу, шепча слова любви, что он так и не успел донести до неё, он даже не придёт на могилу, он больше никогда не вспомнит её, тепло её любви, тот вечер, застывшие в ужасе глаза, визг тормозов, он никогда не вспомнит, что «Он был слишком хорош для неё»…

09:06 

Чудовище с КомодА
Чу.
Он стоял у окна и смотрел вниз на улицу, она сидела на кровати. Он обернулся:
- Тебе страшно?
Девушка подняла голову вверх, задумалась, рассматривая потолок, а затем поймала его взгляд:
-Ну, как бы тебе сказать. Вообще через пару часов по земле долбанет читать дальше

18:07 

Глава один

Lychinka->
Лучинка...обажаю лезть не в своё дело!
Глава 1.




Мария огляделась. Вокруг неё была всё та же комната. Девушка поглядела на часы :2 часа ночи. Здесь по прежнему стояло две кровати: одна её , другая её лучшей подруги Карины. Машу мучила какая то странная тоска, в памяти начали всплывать старые воспоминания. То она играла с Ленкой в куклы, соседкой по лестничной площадке, то 9 День Рождения ....когда случилась авария...Девушка сама не заметила как подушка начала потихоньку намокать от соленых капелек. Чтобы переключиться от дурных мыслей она начала думать о хорошем, понемногу успокаиваясь.
читать дальше

21:02 

Луна медленно ползла по бесконечно пустому и сумрачному небу, звезд не было, и вообще небо не было обычным, голубеньким и веселым...
По коридору пустых улиц, шел он...прислоняясь к стенам серых домов. Он шел медленно спотыкаясь, пару раз падал в лужи, снова вставал и шел дальше. О чем он думал? Он не думал, он не жил уже 4 часа с тех пор как узнал эту новость; его знакомая, и та которую он, как ему казалось, любил, на самом деле, умерла... Умерла не телесной смертью, а умерла для него, навсегда он перечеркнул её имя в своем дневнике и блокноте, навсегда он забыл её, хотя все напоминало ему о ней, о её словах...
Неоновыми лампами как всегда привлекал в ту ночь бар своих постоянных друзей: пьяниц и дебоширов, воров и картежников, пропавших неизвестно где женщин,и настолько же пропавших мужчин. Он зашел в бар и сел за барную стойку: "Пять по сто.. ", сказал он тихо. Барменша, видевшая немало за свою карьеру, прошептала что-то типа "Ничего себе !" и быстренько налила пять стопок водки. "Закуску ?", спросила она. Он наотрез отказался. Он выпил первую рюмку, сморщился, но через мгновеньен его лицо снова приняло обыкновенный ледяной статус.
"Так кто же я на самом деле ?", спросил он себя и начал потихоньку вспоминать что родился в довольно благополучной семье, рано пристрастился к алкоголю, сигаретам, изредка покуривал гашиш и марихуану...Рано узнал что такое смерть, ударился в религию..., осознав что та его не спасет он просто доверился Богу, узнал что такое удовольствие, деньги, друзья, настоящие друзья, любовь, зло и добро...
Быстро он упал до невидимых высот, пока как-то раз не уехал на этот маленький остров.
Выпив вторую рюмку, он даже не морщился, просто закрыв глаза, он продолжил ход своих мыслей:
Приехав на этот остров он нашел то что но, как обычно, находил здесь, среди кокосов и пальм...Он нашел душевный покой. Здесь его знали все и он тоже знал всех и вся. Как-то раз он взял гитару ипошел на побережье, к океану. Он затянул свою старую, тихую песню на испанский мотив, о том как Мари полюбила Хуана, а тот её кинул...Вглядываясь в блеск волн, в пену океана, он закрыл глаза и так и заснул в этой позе лотоса, в которой уже привык спать. Проснулся от крика ангела... Открыв глаза он увидел волну которую не оседлал бы и самый лучший серфер мира, а неподалеку от рифа, который высился в 30 метрах от берега и напоминал мост между жизнью и смертью, между небом и землей, он увидел длинные волосы, которые сопровождались звуковым оформлением типа "На помощь!" и "Тону !". Неспеша он нырнул в пучину и начал плыть к рифу....

13:07 

Их нужно отпускать...

bre-loky
"...Куда теперь мчит меня байк.. Один бродяга вам сказал, что я отправилась в рай...(с.)"
Все реальное нереально...

Улица снова оглушила своим визгом уставшие уши. Отвратительная мелодия боли и отчаянья. Почему-то я слышу эту мелодию во всём: в проезжающих машинах, в открытых окнах закрытых квартир, в тихом ветре, в голосах прохожих... Как странно быть человеком. Странно, глупо и абсолютно бесполезно. А главное - страшно надоело и приелось.
~
Всё нереальное реально. Я - снег. Это я падаю с высокого, светлого, солнечного неба. Это я спускаюсь всё ниже через мокрую пыль города, через грязную землю, наполненную мусором, который приходит вслед за человеком, к чистой земле. Нет. Слишком глубоко. Я не доберусь. Я падаю на хмурые лица прохожих, которые старательно отплёвываясь ускоряют шаг.
~
Нет! Это не я иду пытаясь свернуться в клубочек в тонком коженом пиджаке... Это не меня гонит домой резкий ветер... Это не я сквозь зубы нашёптываю себе Гумелёва... Не я... Не я...
~
им не уйти от меня, даже когда они окажутся дома за толстыми стенами и под надёжным потолком. Я всё-равно достану их. Я - Ветер. Я внутри каждого человека. Вечер. На горизонте красивый алый закат. Но никто не видит его. Небо закрыто тучами. Одной большой тучей. Закат далеко, а я здесь.
~
- Кто ты?
- Сердце.
- Почему ты молчишь? Почему ты так давно молчишь?
- Мне больно.
~
Cнег, уйди... Прошу, уйдите все, оставьте меня одну...Я хочу остаться одна...я...я хочу на волю...
~
- Я причиняю тебе боль?
- Ты противна мне. Ты нас разбила.., раздавила.., уничтожила. Уйди.
- Я не могу. Я хочу уйти... Но нас заперли.
~
Я хочу на волю. Мне тошно здесь. Мне больно, но я продолжаю толкать кровь в сосуды. Бессмысленное занятие. Всё равно мне придётся остановиться. Когда-нибудь. И вместе с кровью я наполняю каждый сосуд, каждую живую клетку организма своей болью. Нам всем больно. Я - сердце.
~
Снег, уходи... Уйди.... я не могу...
~
- Кто ты?
- Я человек.
- Нет. Ты дала мне свободу. Ты дала свободу боли, ты не человек.
- Я устала от тебя.
- Они все устали. Я не хочу причинять вам боль.., но я сама боль.
- Заткнись.
~
Кто я?
~
Им противен свет моих глаз. Они не понимают его. Им ближе cнег, что они так ненавидят. Ненавидят, но не отпускают. Они не видели солнца. Для них продолжает идти снег. Почему я?
~
- Мне тепло.
- Я рада.
- Спасибо.
- За что?
- Я - твоё сердце.
- Но я - пустота.
- Нет, ты - человек.
~
Я иду по улице. Я улыбаюсь. Я счастлива. Люди продолжают идти мимо и хмуро смотреть на меня. Мне жаль их. Жаль их сердце, которому больно. Жаль боль, снег и ветер, которых они не могут отпустить наружу. Жаль...
~
Я - реалистичная нереальность.

03:25 

Fobos

55
Ему было столько же лет - сколько и человечеству. Сначала он был мал и не похож на остальных. Рос не по дням, а по часам. Вскоре он занял умы многих, был по-своему красив, гениален, прекрасен, индивидуален. Каждый говорил о нём как о самом-самом... как о единственном. И не было никого, кто остался бы к нему равнодушен. Так он жил, нёс свою мысль другим, оставался в сердцах, головах, подсознании каждого с кем встречался. Никто не помнил его лица, имени, родителей... у него не было паспорта, места жительства, какого-либо имущества. Но всегда он был свеж и нов, индивидуально для каждого находил общее, был настолько разнообразен, что его часто принимали за разных людей.
И всё это время он жил на этой маленькой планете среди её растущего населения. Он побывал во всех странах, посетил всё что мог, встретился с миллиардами людей... но никто так и не запомнил его истинного лица.
читать дальше

03:20 

Тишина наступившая

55
На соседний камень, резко спланировав, села жирная чайка. Под ногами шипело.
Море расстилало свою гладь перед глазами, такое тихое, почти без этих маленьких горбиков-волн. Было абсолютно спокойно, не было даже ветра. Горизонт был поделен на три части: вода казалась зелёной у ног и чёрной вдали, закат был безумно прекрасен своими оранжево-красными тонами, приближающийся шторм выглядел огромным вороном закрывшим крыльями небо. В воздухе мелькали искры, море походило на зеркало, а чайка глупо хлопала глазами, осматривая соседа.
Далеко среди чёрных туч мелькнул и погас, осветив на миг почти половину горизонта, белый столб электричества. Под ногами всё так же шипело.
- Бывало, что паника начиналась только из-за того, что солнце садилось за горизонт. А теперь посмотри, до молний уже рукой дотянуться можно, а они и не боятся! Уж сколько раз я им говорил, сколько раз предупреждал...
Раскат грома заглушил слова говорившего. Лёгкий ветерок всколыхнул флаг на рыбацкой лодке и не отпускал, всё больше поднимая его. На воде появилась мелкая рябь, постепенно перерастающая в волны.
читать дальше

Проза

главная